19 сентября папе исполнилось бы 75 лет...

***

...Впервые за последние 75 лет покинул ты свой дом так надолго...
...Еще 40 дней чувствовали мы твое присутствие; я – как объятие и благословление, мама – как боль оттого, что нельзя больше ни дотронуться до тебя, ни услышать голос твой. 
А вишня, любимая твоя вишня, она будто устроила тебе прощальный салют из невероятно огромного количества ярко-бордовых, налитых сладким соком ягод. Не может быть, говорили все, в этом году нет урожая вишни! Это верно. Урожай был только в нашем, вернее, в папином саду.
... За два дня до твоего ухода я выпалывала сорняки – одуванчики и чистотел, заполонившие сплошь глухие уголки сада. И уже потом, неделю спустя, обнаружила этот самый чистотел в сарае. Ты собрал выполотые мной кустики, связал их  припасенными впрок веревочками – а я знаю, что делать это, как и все в последнее время, было тебе ох как нелегко, - и развесил их на стене для просушки, теперь уже не для себя, а для нас. А ведь можно было этого и не делать, поберечь себя, полежать лишний часок, посидеть на любимом бревнышке, поглаживая кошек и собаку, которые вмиг прибегали откуда ни возьмись, стоило тебе только присесть...
Да вот не мог ты праздно проводить время. Дела твои были незаметны, но необходимы. Не в пример некоторым, кто на копейку сделает, а потом на рубль кричит об этом, ты никогда себя не расхваливал. Просто делал свое дело, делал тихо, добросовестно. В этом и достоинство твое, и беда. Так уж повелось, что замечает начальство работников  настырных, напористых, а порой и наглых. Вот и заняли твое место более напористые. Ты смолчал, а боль внутри осталась. И никто об этой боли не знал... Мы-то любили тебя по-прежнему, таким, какой ты есть, а ты считал себя неудачником, все больше замыкаясь в себе...

Или тебя угнетало, что не стал ты достойным памяти своего отца, моего дедушки? Ну как, как объяснить тебе ТЕПЕРЬ, что да, дедушка мог бы тобой гордиться, как гордимся тобой ты? Может быть, услышишь ты мои слова? Или сейчас ты уже в такой дальней дали, куда не доходит ни звука?

Как бы то ни было, я посвящаю тебе этот рассказ.
Люблю тебя, папа.

***

Июнь 1941 года был жарким и пыльным. Однажды днем, когда Владик вместе с другими мальчишками бегал на горе, вдруг закричали: «Война! Война!»
- Война! – подхватили мальчишки и замахали деревянными саблями.
Никто и не предполагал, что это страшное слово перевернет такую мирную, спокойную и устоявшуюся было жизнь их небольшого городка, да и всей страны тоже.
Когда уезжал отец, мать плакала, а Владка молча смотрел снизу вверх на громадную фигуру в шинели и немного завидовал. Ох, как он хотел ехать с отцом!
Во-первых, прокатиться на грузовике само по себе очень интересное занятие. Он ездил один раз, с школьным шофером Петровичем и одноногим дядей Гришей – учителем географии, с маминым коллегой, значит. Дядя Гриша  («для кого дядя Гриша, а для кого – Григорий Михайлович») много рассказывал про деревья и травы, росшие в городе и его окрестностях. Влад только успевал показывать пальцем – а это что? А это? Когда они ехали по одной из дальних улиц, Владка увидел бронзовый бюст. Хотел спросить, чей, но грузовик завернул, и бюст забылся...
Во-вторых, Влад ну очень хотел на войну. Они с папой так много книжек по военной истории прочитали. Точнее, читал папа, ведь Владка умел по складам только. А в исторических книгах его очень волновали до дрожи красивые фамилии – Баг-ра-ти-он, На-хи-мов, Су-во-ров. А у нас что за фамилия, говорил Владка, так себе - Бобровы. Разве был такой военный – Бобров?! А ты, Владислав, отвечал отец, сделай так, чтобы и твоя фамилия зазвучала гордо. Понимаешь? Влад не понимал. Ничего, поймешь, просто время твое не пришло, успокаивал отец.
И вот сейчас отец уезжает на фронт, и, конечно же, докажет там этим проклятым фашистам, что Бобров – красивая и звучная, а главное – знаменитая фамилия! А скоро и Владка подрастет, и тогда обязательно пойдет на войну, найдет отца, и станут они оба, плечом к плечу, воевать и защищать Родину!

Осенью Влад поступил в школу – нет, не в мамину. Ведь она преподавала в женской, а Влад, конечно же, пошел в мужскую, которая находилась довольно-таки далеко от дома. Ничего, думал Владка, подумаешь полчаса в один конец. Он все представлял, как трудно на фронте отцу, и как по сравнению с ним легко Владке, и это придавало ему сил.

Через год стало понятно, что на скорое окончание войны нет никакой надежды. Ежедневный паек хлеба, выдаваемый в школе, заканчивался прежде, чем Влад успевал дойти до дома. А ведь так хотелось донести его маме, показать хотя бы, похвастаться  – мам,  смотри, сегодня мне досталась корочка, а на ней наверняка осталось маслице, которым форму для выпечки смазывают! Но нет, не получалось. Совсем немного отщипывал Влад хлебушка, клал в рот, катал языком, наслаждаясь ароматом, а потом еще и еще, и так пока не оставалось ни крошечки.
- Аркадьевна, возьми ты его с собой на лесопилку, - посоветовал маме одноногий дядя Гриша. – Конечно, много он не напилит, зато хоть сытым будет.
Учителей каждое утро ждал грузовик. Группа женщин – разных возрастов,  разной комплекции, но с одной и той же затаенной болью в глазах, рассаживалась в кузове, только дядя Гриша ехал в кабине – ему, как инвалиду, это разрешалось. Брал он с собой и Владку.
Дорога казалось Владке длинной-длинной, он дремал, привалившись к дядигришиному плечу. Сквозь сон слышал ворчание шофера Петровича, мол, не дают ни запчастей, ни инструментов, а ну как поломка в дороге, куда я с этим женским монастырем подамся. Что ж делать, отвечал дядя Гриша, мужики-то все на фронте.
- И мой папа на фронте, - тут же проснулся Владка.
- И твой, - кивнул дядя Гриша.
Мальчик протер кулачками сонные глаза и глянул в окно.
- Ой! – закричал он. – Дядя Гриша, а мы ведь с тобой здесь были!
- Правда? – неестественно округлил глаза учитель.
- Канешна, были. Кажный день тут ездим, - проворчал шофер.
- Нет, нет! Мы год назад тут проезжали, помнишь? Я тогда хотел спросить... ну... чей это бюст.
- Гм, - сказал дядя Гриша. – Слышь, Петрович, езжай чуть-чуть помедленней. Пусть малец сам прочтет.
- Как же я прочту? – чуть не заплакал Влад. – Мы ведь проехали!
- Не страшно. Бюст - того человека, чьим именем улица названа. Ты ведь читать умеешь, да? А ну, прочти!
- Улица имени Боб-ро-ва, - прочитал Влад.
- Точно! Молодец! – похвалил дядя Гриша.
- Ой, - сообразил мальчик, - так ведь это же моя фамилия! Ничего себе! А кто этот Бобров, ну, которого имени улица?
- Как? А ты разве не... Про это весь город знает. Это ж отец твой, Владка!

Григорий Михайлович рассказал Владику вот какую историю.
Тридцать третий год выдался голодным. Делали лепешки из лебеды, да только разве ими насытишь голодных людей? К ослабленным организмам привязывалась всякая хворь, вот и тетя Маня, Владкина бабушка, не выдержала, заболела чахоткой.
В то время Владкин отец еще не был ничьим отцом, потому что они с мамой едва-едва поженились. А Владка, как сказал дядя Гриша, находился в каком-то проекте.
Так вот. Бабушку Маню надо было срочно лечить. Врач пожал плечами и развел руками – вон сколько чахоточных по всему городу, больницы битком забиты, а чем лечить прикажете? Тогда нашли травника, который выписал странную микстуру: смешать растопленное нутряное сало, сахар, какао и молоко. Сварить и пить три раза в день по столовой ложке.
Казалось бы – чего проще! Вари да пей. Но ведь  - голодный год. Ни того, ни другого, ни третьего ни дома, ни в магазинах нет и в помине.
Тогда Владкин отец сделал вот что. Он продал – очень дешево, конечно - все драгоценности, что в доме были, раздобыл где-то лошадь и поехал по деревням, искать сало, молоко да сахар. Долго пропадал, думали, что пропал вовсе, ан нет – вернулся. Худой, изможденный, но главное – с продуктами! И выходили бабу Маню! Об этом случае прознали соседи, рассказали еще кому-то, а у тех тоже чахоточные больные были... Решили обратиться – помоги, мол. И пошел Владкин отец по домам, узнавал, кому помочь нужно, собирал деньги (да какие там деньги, копейки, но ведь хорошо, что и эти были), опять ехал по деревням за продуктами...
В общем, много он тогда народу спас.
Народ-то и настоял, чтобы его именем улицу назвали. И бюст поставили.
А ведь он не за награду по деревням ездил. И не за деньги. Какие там деньги! Он, если кончались, свои добавлял.

Владка слушал с открытым ртом.
- Значит, мой папа – герой? – спросил он наконец.
Григорий Михайлович задумался.
- Это, Владка, как посмотреть. Есть, понимаешь ли, незаметный героизм. Когда ты делаешь свое дело, делаешь его с полной отдачей, так хорошо, как только можешь. Такое дело тебя обязательно найдет, не сомневайся. Будешь ли ты спасать людей, как твой отец, или стоять у станка, или учить детей, или вот, как Петрович – машину водить. Если добросовестно работать, то и станешь настоящим героем.
Дальше Владка ехал молча и думал – как же так, в городе есть улица имени папы, а он про нее даже не знал. И папа никогда не рассказывал. Но все-таки – какой он молодец! А он, Владка, сумел бы так же? Наверное, да. Или нет?
Широкая, бесконечная дорога бежала навстречу, то подбрасывала машину на ухабе, то вынуждала вильнуть в сторону. Влад вдруг очень захотел, чтобы по этой дороге ехал им навстречу грузовик с папой.
И тогда Владка выскочил бы из кабины, бросился к папе на шею, расцеловал и сказал: я все-все про тебя знаю, и горжусь тобой, и очень-очень люблю тебя, вот так, крепко-крепко!
И буду таким же героем, как ты!
Он все всматривался и всматривался в дорогу. А встречного грузовика все не было. Ну хорошо, смирился Влад, пусть не сегодня, но ведь когда-нибудь война кончится и папа вернется.

...Не знал Владка только одного. Что похоронка пришла уже полгода назад.
 

ну что же давай расскажу тебе сказку другую
где все хорошо где не властны тоска и печаль
где мы разбудили друг друга одним поцелуем
и встали из гроба и в прах разлетелся хрусталь

давай расскажу о прекрасных загадочных странах
куда поплывем мы на белом своем корабле
я буду за юнгу а ты, друг мой, за капитана
нас двое, лишь двое на этой огромной земле

безбрежное море и небо от края до края
не это ли счастье - обнявшись стоять на ветру
... ну ладно ты спи. я пожалуй пойду постираю
пожарю котлеты да Васеньке сопли утру
 

В Запаведнике Сказок - День Воздушных шаров!
http://rualev.livejournal.com/414052.html

 Погоди, Сашок, ну куда ты бежишь? Бабушка уже немолодая, поспеть за тобой не может. Ножки у нее болят. Погоди, дай отдохну немного. Вот так. Давай на скамейку присядем. Я тебе расскажу что-то. Интересное, конечно. Видишь вот эти ворота? Так вот. Когда твоя бабушка, я то есть, была такая же маленькая, как ты... Ну ладно, ладно, ты уже взрослый. Пять лет – это уже взрослый, конечно... Когда я была такая же взрослая,как ты сейчас, вот у этих самых ворот у входа в парк каждую весну появлялся продавец воздушных шаров. Да, вот в это же время примерно. Как только снег ручейками убегал в нашу речку, он тут и появлялся. Помню, Вовка Старцев из соседнего дома, который раньше всех просыпался, рано утром всю улицу своим криком будил: весна пришла, продавец шаров приехал! Мы быстро одевались и не позавтракав, бежали сюда... Нет, Сашок, тебе так нельзя. Утром завтракать надо обязательно. Да ведь и мы не каждый день неемши убегали, а только раз в году. Это ж какой праздник у детворы был! Ну, как тебе объяснить? Это означало, что скоро праздник, первое мая, и мы с мамой на демонстрацию пойдем, обязательно с шариками и флажками, и Вовкин папа вывешивал на воротах красный флаг с золотыми серпом и молотом. А  там и лето не за горами. И все лето, до самого снега, с нами будет радость – веселый продавец шаров, дядя Толя. Его на самом деле как-то сложно звали, но мы его называли дядей Толей...

 Он надувал шары из такого большого баллона. Вовка Старцев рассказал нам однажды, что в этом баллоне – воздух из волшебной страны. А воздух в той стране тоже волшебный. Радостный, легкий. И там всю зиму – весна. И люди там веселые и счастливые, как наш дядя Толя, и ни у кого не болит голова, и в очереди за колбасой никто не давится. Они там поют и танцуют все время. А какие там цветы! Огромные, яркие, и пахнут, как варенье земляничное. Вовка говорил, что дядя Толя всю зиму в этой стране живет, а потом к нам приходит и весну с собой приносит. И если в шары, которые он продает, внимательно вглядеться, то можно эту страну увидеть, ведь в них ее кусочек есть. И мы клянчили у мам по десять копеек, покупали шары у дяди Толи, убегали с ними в парк и вглядывались в шарики. Я однажды купила розовый, и знаешь... Действительно увидела  невероятно красивый рассвет. Облака, и лучи сквозь них, и так близко, что дух захватило. Знаешь, Сашок, когда я этот шарик держала, мне казалось, что я вот-вот взлечу и окажусь прямо в этих облаках. Стоит только руками взмахнуть – и я полечу. Нет, не взмахнула. Побоялась. А вдруг и правда улечу, где ж меня потом мама искать будет?

 А Вовка Старцев говорил, что когда вырастет, обязательно ту страну найдет. И будет тоже каждый год дарить всем весну. Все смеялись, а я верила. Просила Вовку меня с собой взять. Да, обещал, что возьмет... Нет, не взял. Потому что мы выросли и все забыли. Он уехал куда-то. Нет, не думаю, что в волшебную страну. Учиться поехал, да так и не вернулся.

 И дядя Толя однажды не вернулся. Я к тому времени уже большая была, совсем большая. Другие заботы появились. И даже не заметил никто, что однажды весной дядя Толя не приехал... Тогда и весна была какая-то безрадостная, без демонстрации, без транспарантов и флажков. Только Вовкин папа все так же флаг вывесил, выцветший и потрепанный. Флаг потрепанный, а не Вовкин папа. Хотя, и тот тоже немного...

 Ну куда ты опять побежал? Что за наказанье? Ну что ты выдумал? Откуда здесь продавец шаров? Его давно уже нет...

 Ох. Глазам не верю. И правда. На том же самом месте... Кто это? Дядя Толя?! Нет, не похож. Нет. Нет. Не может быть... Вовка?! Вовка. Неужели ты нашел волшебную страну?

 Нет, Сашок, не плачу я. Это снег ручейками в речку убегает. Почему, почему... Да потому что весна пришла!
 

(кстати, байка - это не только история, но и ткань :-))

Идут по коридору две девчонки в пижамах. Нет, не в полосато-фланелевых, конечно. Кто сейчас носит полосато-фланелевые? Да никто. Ну, почти никто. У всех сплошь велюровые гламурненькие – розовые, бирюзовые. С вышивкой и стразиками. А полосатые я видела только в нейрососудистом отделении, на стареньких-стареньких дедушках и бабушках, которые занимают половину коридора...
 Я отвлеклась, извините.
 Итак, идут две девчушки по больничному коридору. В гламурных пижамах.
 Одна другую эдак в шутку толкает плечом. Не ожидавшая толчка вторая чуть не падает и возмущенно выдает:
 - Ну ты больная, что ли?!

 Конечно, современная медицина с ее новейшим оборудованием и передовыми методами лечения стоит на страже здоровья человека.
 Конечно, люди в белых халатах изо всех сил борются за нашу жизнь.
 Конечно, так было, так есть и так будет. Во всяком случае, мы в это свято верим.
 Но вы все-таки старайтесь не болеть. Бегайте от инфаркта, купайтесь в проруби, обтирайтесь жестким мокрым полотенцем. Одним словом - закаляйтесь.
 Поверьте, оно рано или поздно пригодится.

 - Девушка, вы лежите?
 Не лежу я. А хожу. Не заметно разве?
 Я ж не больная, кто ж меня положит?
 И гламурной пижамы у меня тоже нет!
 
 Одностишья:
 Регистр больных? Он верхний или нижний?
 В палатку я согласна. Но в палату...
 В палате рай и с милым невозможен.

 После раздачи зарплатных корешков, проходя по больничным коридорам, так и хочется спеть:
 Халаты белые, халаты белые, халаты белые...
 Халаты белые, глаза печальные.

 В одном из здешних отделений я лежала лет 15 назад.
 Теперь тут сделан евроремонт. Все чистенько, беленько, гламурненько.
 Но меня поразило другое.
 Там, где раньше были послеоперационные палаты (в одной из них лежала и я, очень хорошая была палата; когда я в первый раз встала после операции и шмякнулась в обморок, никто, слава аллаху, моего позора даже не заметил) теперь палаты коммерческие. То есть, платные. Никакой обязательный страховой фонд не будет вам оплачивать место в коммерческой палате. В коридоре - пожалуйста. Хоть весь коридор займите. Впрочем, в гламурненьком отделении вам даже в коридоре места не найдут. Для этого есть одноименное отделение, только не купейно-плацкартное, а наиболее общее.
 Но если вы думаете, что, попав в купейную палату, обеспечите себе здоровье и процветание, то и тут вы ошибаетесь!
Дальше – со слов мамы.
 Есть у нее соседка, примерно такого же возраста. А у соседки этой очень больной желудок.
Как вы, наверное, знаете, лечат бабушек и дедушек после семидесяти крайне неохотно. Мол, это у вас возрастное.
Ну вот. Дали маминой соседке (назовем ее тетя Оля) направление в больницу. Ой, сказали в больнице, у нас нет мест. Вернее, есть, но в коридоре. Или в коммерческой палате, но вы ведь туда не пойдете. Пойду, решительно сказал тетя Оля, которая скопила небольшую сумму себе на похороны. И отдала за комфортные условия и за обслуживание по высшему разряду ни много, ни мало – тринадцать тысяч рублей за десять дней.
Знаете, говорит врач ей после осмотра поверхностного и глубинного и разглядывая  результаты анализов, знаете, а у вас очень неважное состояние, надо серьезно подлечиться, вот вам список нужных лекарств.
А это – еще около тысячи рублей. Тут уже пришлось у племянницы занимать.
Накупила тетя Оля лекарств, только собралась принять первую горсть, как вызывает ее тот же самый врач. Извините, говорит, мы анализы перепутали, вам те лекарства и не нужны вовсе. Как же так, огорчилась тетя Оля, куда ж мне их теперь девать. Врач пожал плечами: ну, попробуйте в аптеку сдать, что ли.
В аптеке, конечно, не взяли.
Таким образом, тетя Оля выкинула тысячу рублей на помойку.
 

(писано с натуры)

Вот это - подъезд. Не парадный,
А так себе, средний. Четвертый -
Порядковый номер его,
Который, увы, совпадает,
Как водится, с номером сорта.
Здесь пахнет отнюдь не шанелью,
Здесь пахнет вокзальным сортиром -
Напутали что-то в проекте,
И канализация вышла
На первый этаж, где дежурит
Седая старушка-консьержка
(По русски - все та же вахтерша).
Старушка Донцову читает
И вяжет носочки внучатам.
А мимо нее пробегают,
Проходят и скачут вприпрыжку
Жильцы, их супруги и дети,
Любовницы и квартирантки.
Вахтерша сидит, наблюдая
Течение жизни подъезда
Под звук уходящего лифта,
Под запах отходов и хлорки,
Под "бла-бла-бла-бла" от Донцовой,
Под звон колокольни церковной
И думает: надо бы в церковь,
На рынок, в больницу и к дочке,
Но все это - завтра, а завтра,
Конечно, же, будет нескоро.
Пока же - метелка и швабра,
Вонища и лифта раскаты,
И люди, что ходят и ходят,
Мешая старушке уснуть.
 

Недобескрылки
- Дошло до меня, о великий царь!
- Ну, наконец-то электронная почта работает без сбоев!
Вариант-бескрылка:
- Дошло ли письмо, славный мой почтарь?
- Дошло до меня, о великий царь!
***
- Ничего подобного я здесь не вижу, - сказал математик, глядя на три начерченных на доске треугольника.
***
…Тут математик наш заходит в класс,
Посверкивая циркулем железным...

У нас полная и безоговорочная демократия!

Зита и Гита – близнецы-сестры
Рам и Шиам – близнецы-братья
Кто более плачущему зрителю ценен?

Как называется человек, помешанный на культе Шивы?
Шиванутый.

Ай-яй-яй, убили Билли, убили (саундтрек к фильму «Убить Билла»)

- Я сам себе режиссер. Сам себе сценарист. Сам себе актер!
- О, перестань нести самсебятину!!!

Писать центон – что пазл собирать,
Мозаику из строчек знаменитых
Поэтов. В нашей памяти их - рать,
Крылатых, неизвестных и забытых.

Не правда ли, что может быть красивей?
В наш век они сильнее всех ракет.
Здесь те, кто был, и те, кого уж нет,
Кто умерли или доселе живы.

А что же мы? И мы не хуже многих!
Художник, воспитай ученика!
Две полуфразы, полудиалоги –
Свистят они, как пули у виска.

И вот тогда из слез, из темноты
Даешь восторги, лавры и цветы!